marena99 (marena99) wrote,
marena99
marena99

Поклонись березке.

Так бы сидел на лавке и слушал быстрый говорок Анны Андреевны Сазановой, крешневской старушки, заводилы всей деревни.

Все она знает, все она помнит, все она умеет и успевает.

Лето еще только-только начинается, никто из деревни и гриба не видел, а у нее полный кузовок березовиков — все ахают: когда успела в бор сходить — ведь не близко.

А она смеется, маленькая, сухонькая, живая. 

После дальнего похода хорошо бы и отдохнуть, куда там,— а кто сено ворошить будет: успела уж ранней травы накосить по краям огорода.

Береза моя, березонька,
Береза моя белая,
Береза моя кудреватая!
Стоишь ты, березонька,
Осередь долинушки.
На тебе, березонька,
Листья бумажные,
Под тобой, березонька,
Трава шелковая.
Близ тебя, березонька,
Красны девушки
В Семик
 поют,
Под тобой, березонька,
Красны девушки
Венок плетут.

И вот теперь чинно сидит на лавке, сказывает. Ладно это у нее получается, вся деревенская жизнь со всеми привычками, со всеми новшествами в ее словах раскрывается.

— Это нынче весна ранняя, а Троица поздняя — уж хоть веники ломай. А так, березка первая открывается. Завивали мы раньше березки на Егория, а в Троицу уже пускали по воде. Опять же, нитками завивали — ленточками да тряпицами позже стали. Пряли на березки перед Пасхой. Еще до солнышка мать будит: «Пойдешь березки завивать? Вставай, пряди!» Сядешь и прядешь.

А в Егорий с утра выйдем с подружкой на край деревни и запеваем. Как только запоем, так, смотришь, все девки тоже вышли. Все и собираются — и девки, и молодки, и ребята. Гармошки играют. Раз девки гуляют — все сюда идут. Ходили нарядные. Идем по деревне хороводом, поем.

Потом две подружки соберемся и побежим березки завивать, чтобы другие не знали, которую завьем. Вот ведь как завивали — порознь. Ну, три соберутся, самое большее, а артелью, как сейчас, никогда не ходили. Берешь нитки цветные, навязываешь на ветки — это за маму, это за тятю, за брата, за сестру. Всех переберешь, всем разные ниточки и вешаешь.

В Троицу яйца варили, как в Пасху, с красным яйцом в рощу идешь, там его съешь, березку разовьешь и в реку ветки кидаешь. Каждую веточку в отдельности. Уплывет — другую кидаешь. Если плывут, значит жить будет — за кого завивали, а если потонет — до другой весны не доживет. Да не выходило все равно так, как они предсказывали, а надо было загадывать, вот и загадывали.

А еще накануне Троицы все из леса березки несут — штук по пять-шесть поставят возле дома. Войдешь в деревню — красиво, везде березки! Зелени-то никакой не было, не сажали ничего — только изба стоит, да заулок вот, до избы. Вот и носили березки, обязательно по всей деревне ставили. А отдельные веточки ломали и в ворота втыкали, в крыльцо. И в избе и под крышей — везде зелень, березки всё.

Да, гуляли весело, бывало, попадало от батьки с маткой. Уж когда отгуляют, хороводы пройдут, на следующий день эти березки стаскивают куда-нибудь в груду одну. А кто березки собирает — в амбар кладет под сено, чтобы его мыши не приедали.

Троица-то — последний весенний праздник. После Троицы всегда уже заговенье на Петровку, а через неделю воскресенье называлось Купальня. В Купальню все купаются. Если у кого была зимой свадьба — утащат на реку: реви не реви, обязательно на реку стащат, да выкупают .

На весь год на всякое дело привычки свои были. На Иванов день ходили кашу варить. Соберемся — девки, ребята — и уходим кашу варить на берегу на костре, а потом ходили в папоротник — он, говорят, цветет в эту ночь. Да разве что увидишь! Ночь коротенькая на Иванов день, всю ночь и пробегаешь. Еще бегали лук воровать — хоть луковицу, а украсть у кого-нибудь надо было, принесешь ее к месту, где кашу варят. Потом, как рассветает, все девки и ребята в лес убегаем, по ягоды — за куманицей, так у нас морошку зовут.

На Петров день раньше ярмарка была в Весьегонске — много съезжалось народу со всех краев. А уж скоро и урожай снимать. Дожинаешь свою полосу, так на последний снопик вязочку не делаешь, как на все снопы, а просто завертишь серп в овес, вытащишь, в то и завязываешь. Несешь сноп этот домой — говорят, бороду принесла. Домой придешь, снопиком помашешь по избе — мух и комаров выгонишь, чтобы на зиму не было, и поставишь его до Покрова. В Покров, когда скотина на двор станет, несешь этот снопик скотине закармливать. А другой раз зажиночный сноп брали, это только когда рожь зажинаешь. Горсточки две-три первого снопика возьмешь и уж до Нового года бережешь, а в Новый год вешали в огороде птицам.

Рассказывает Анна Андреевна про старинный обряд завивания березки, про песни да хороводы, про то, как их деревенский хор, знаменитый в Калининской области исполнением русских старинных песен, выступал на Пушкинском празднике в Бернове.

Рассказывает, а по живым, озорным глазам, по тому, как теребит она складки своего праздничного сарафана, чувствуется, что не терпится скорее самой (восемьдесят четыре года за плечами, чем не возраст) в яркий весенний хоровод, заводилой которого она была всю жизнь, на луг, в рощу, к березкам, петь песни, которыми русский народ испокон веков провожал весну и встречал лето. Вот уже и подруги все собрались и вопросительно смотрят на нее — не пора ли?

Анна Андреевна чинно встает, расправляет подол, повязывает платок — и пошел по деревне нарядный хоровод — по-древнему «коло», круг, колесо, языческий символ солнца,— полилась его песня .

Чтобы понять суть любого народного праздника, нужно доискаться до глубочайших его корней, которые, как это почти всегда случается, закрыты от взора более поздними наслоениями. Так и с последним весенним русским праздником, в котором осталась жить березка и связанные с нею обряды и игрища, живут отголоски древних представлений и верований.

«Празднование Семика,— отмечал Николай Михайлович Карамзин,— и народный обычай завивать в сей день венки в рощах, также остаток древнего суеверия». «Венок почитается залогом бессмертия. Семицкий венок служит к загадыванию о будущей судьбе, о брачном союзе, о жизни и смерти, о счастье и несчастье. Без сомнения, гадание на воде есть остаток от древнего языческого обряда славяно-русов...» — считает другой знаток отечественной старины И. М. Снегирев.

Особым поэтизмом навеяны, как всегда, суждения Александра Николаевича Афанасьева: «На берегу реки Мечи (около Тулы) указывают несколько камней, расположенных кругом; уверяют, что это был девичий хоровод, превращенный в камни небесным громом за неистовые пляски на Троицын день. В этих женах и девах, наказанных за бесстыдные игрища, узнаем мы облачных нимф, которые под песни завывающей бури предаются неистовым пляскам и которых преследует и разит своими молниями Перун... Народная память... доныне связывает праздник русалок с Перуновым днем, начиная его с четверга... семицкой недели, которая еще в XVII веке была известна под именем русальной...»

Русалки, узнаем мы, ниспосылают на землю не только благодатный, необходимый посевам весенний дождь. Злые летние ливни и град — тоже дело их рук, поэтому во многих местах на Руси, наряду с поклонением русалкам, бытовал и обычай их проводов или изгнания — русалье заговенье. Заключался он в том, что одетую в женский наряд соломенную куклу выносили в поле, где разрывали ее на части, а солому развеивали по воздуху.

Связанные с березкой древние обряды, став веселым праздником, дошли до нашего века. Яйца, пироги, особый, украшенный зеленью каравай приносили березкам в Семик почти повсеместно. Часть этой собранной по всей деревне пищи съедали, заломив на березе ветки, а часть оставляли под деревом. В Новгороде-Северском принято было оставлять под деревом хлеб и сало, в Переславле-Залесском — скорлупу от яиц. В Тюмени наряженную в женское платье березу носили по домам, ставили в красный угол, где ее «потчевали» блюдами, приготовленными для гостей.

А вот как выглядела в Семик, по описаниям начала прошлого века, Москва: весь город представлял собой праздник, почти на каждом дворе стол с яичницей и крупяной запеканкой-драченой, он обставлялся березками в виде кущи; везде раздавались песни, с которыми носили по улицам изукрашенную лентами и лоскутами березку толпы народа.

Все эти обряды отразились и в песнях, которые пели тогда и которые поют сегодня крешневские хороводницы:
Завивайся, березка,
Завивайся, кудрявая!
Мы пришли к тебе, приехали
С варенцами, со яишницами,
С пирогами со пшеничными.


Идет Анна Андреевна с подругами, вспоминая молодость, к роще на берегу Косьмы. Здесь облюбовали они одиноко стоящую на поляне березку.

Подошли, обступили березу со всех сторон и стали завивать — привязывать к веткам цветные ленты и узкие лоскуты материи. И затем завели рядом с ней хоровод с песнями...

Березка, как и другие деревья, занимала очень важное место в народных праздниках не только в России.

Джеймс Джордж Фрэзер писал, что в Европе бытовал обычай: весной, ранним летом или на Иванов день устанавливать в деревне срубленное дерево или украшать ветвями каждый дом, чтобы привлечь к каждой деревне и каждому дому благодеяния, находящиеся во власти духа дерева.

Иногда дерево в конце года сжигали, иногда его украшали заново каждый год и сжигали раз в три — пять лет. 

Нередко в празднике принимал участие одетый зелеными листьями или цветами персонаж, которому мог быть присвоен титул Майского Короля или Королевы, Короля Троицы, и который, как считает Фрэзер, символизирует дух растительности. Королевская участь была, однако, очень незавидна: короля либо бросали в реку, либо, догнав и наказав деревянными мечами, еще и «казнили», сбив секирой корону...

На нашем русском празднике нет ни погони, ни казни, ни ряженого мифического персонажа.

Здесь роль дерева играет сама береза, а потому все проще, естественнее и лиричнее. На следующее утро крешневские крестьянки вернулись к завитой березке, каждая обломила ветви со своими метками, и все вместе они направились с песней к плесу на краю села. 

По очереди подходили к пологому песчаному берегу, кидали в воду венки и, невольно посуровев, хотя и пытались отшутиться друг перед дружкой, внимательно наблюдали за ними. 

Заключительный аккорд древнего обряда, несмотря на благополучный исход, напомнил его участницам, в большинстве давно уже имеющим внуков и правнуков, о том далеком, давно ушедшем времени, когда они прибегали на этот берег, чтобы узнать у реки свою девичью судьбу. 

Уплыли венки по Косьме к Мологе, живы и здоровы будут дочери и сыновья, внуки и внучки. Посидели молча на пригорке и, прежде чем разойтись, тихо запели так прочувствованную, а оттого лучшую свою песню: 
Как на той-то ли сторонушке 
Слободка стоит. 
Что не малая ой да cлободушка — 
Четыре двора. 
Как во каждом-то во дворике 
По кумушке есть. 
Ой, вы, кумушки да голубушки, 
Подружки мои. 
Подружки мои всё вьюночки плели, 
Вьюночки плели, 
Все плывут по реке, 
А мой утонул... 


Александр Миловский 1987 г. 
Источник: 
http://www.perunica.ru/etnos/5159-poklonis-berezke.html

Серия сообщений "Животный и растительный мир в славянстве":
Часть 1 - Ястреб в славянской языческой культуре
Часть 2 - Сорока в славянском языческой мифологии
...
Часть 46 - Растения, которые на Руси считались магическими
Часть 47 - Летающие предсказатели
Часть 48 - Поклонись березке.

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments